Nedjelja, 26 Jula, 2026

ИВИЦА ТРАЙКОВИЧ ВУК – «ПОСЛЕДНЯЯ ПРИСТАНЬ»

Foto: Ivica Trajković

Снег той зимой пришёл раньше срока. Сначала несколько дней он тихо падал над рекой и пристанью, цепляясь за корабельные канаты, плечи портовых рабочих и чёрные крыши старых домов. А однажды ночью завалил город так, что утром казалось, будто кто-то попытался скрыть его лицо.

Из сырых комнат люди выходили с опущенными головами и спешили туда, где их ждал тот же день, что и вчера. Каждый нёс свой голод, свой долг и своё несчастье. Город жил в немом ожидании. На берегу, среди складов и старых рабочих бараков, под самой крышей обветшалого здания жили поэт и Краска. Комната была маленькой и холодной. Зимой стены тянули сыростью, а когда с реки налетал ветер, старая доска в оконной раме дрожала, словно челюсть на морозе. На столе стояли чернила, несколько пожелтевших листов бумаги и кусок хлеба, которого должно было хватить ещё на два дня.

Краска сидела у окна, укутавшись в старый платок, и смотрела, как снег ложится на улицу.

— Город похож на кладбище, — сказала она.

Поэт поднял взгляд от бумаги.

— Только кладбища спокойны.

Когда-то они верили, что стихи способны изменить мир. Позже поняли: человеку, который с утра не знает, будет ли ему что есть вечером, трудно услышать песню. Но поэт продолжал писать. Не о сильных мира сего и их победах, не о тех, чьи имена день за днём не сходили со страниц газет. Он писал о портовом рабочем, кашлявшем в рукав, чтобы другие не увидели кровь; о женщине, целый день стиравшей чужое бельё и вечером говорившей детям, что не голодна; о мальчиках, которые вместо школьной парты познали тяжесть портового груза. О тех, кто жил от одного утра до другого.

— Ты снова сегодня вечером пойдёшь в «Последнюю пристань»? — спросила Краска.

Поэт отложил перо.

— Пойду.

— Там тебя ждут те люди.

Повисла короткая пауза.

— Люди? — тихо переспросил он. — Мы всё ещё называем их людьми?

Краска встретилась с ним взглядом, но промолчала.

«Последняя пристань» находилась недалеко от порта, между старыми складами и улицей, по которой каждое утро тянулись люди с грузом на плечах. Снаружи она ничем не привлекала внимания. Окна затянуло паром и дымом, двери были исцарапаны множеством рук, а над входом висела вывеска, с которой дождь и снег почти стёрли буквы. Но сюда всё равно приходили. Не ради выпивки: ни вино, ни водка там не отличались от тех, что подавали в других местах, а старая печь у стены больше коптила, чем грела. Здесь хотя бы на несколько часов можно было сбросить с плеч то, что годами носили внутри. Кто не мог заплатить, мог взять в долг; здесь долги не записывали чернилами — их помнили. Мокрые пальто оставались у входа, но тяжесть, лежавшая на душе, переступить порог не могла.

За столами сидели портовые рабочие с руками, потрескавшимися от мороза, канатов и тяжёлого труда. Их спины привыкли к тяжести больше, чем к отдыху, а имена были известны лишь семьям. Рядом сидели моряки, возвращавшиеся из далёких портов, хотя многим из них уже некуда было возвращаться. Одни молчали весь вечер, другие годами рассказывали одни и те же истории, словно от этого что-то могло измениться.

За одним из столов сидела вдова портового рабочего. Две её дочери с юных лет служили в чужих домах. Её муж погиб на пристани зимней ночью, когда лопнул подъёмный механизм. Сказали, что виноват он сам. Хозяин не выплатил ни гроша компенсации. Акт составил человек, заранее знавший, что должен написать. С тех пор каждый вечер она сидела, обхватив ладонями стакан горячего чая, и смотрела на огонь в печи, будто всё ещё искала в нём лицо того, кто уже никогда не вернётся.

В углу расположился старик, когда-то водивший суда по реке. Теперь помогал другим, хотя самому ему многого не хватало. Лицо было изрезано морщинами, как старая палубная доска. Его редко спрашивали, но всегда слушали.

За соседним столом сидела женщина в слишком тонком для зимней ночи платье. На шее дешёвая бижутерия, на лице слишком много краски. Город знал её по прозвищу; настоящее имя почти забыли. Никто не спрашивал, как она оказалась в этой жизни.

Дверь распахнулась, впустив вместе со снегом холодный воздух. Вошли поэт и Краска. Поэт ничем не отличался от тех, кто уже сидел внутри. Старый плащ, изношенные сапоги, та же усталость в глазах. Но если остальные приходили сюда, чтобы ненадолго забыть, он приходил помнить. Разговоры стихли не сразу. Не настолько важным человеком он был, чтобы весь трактир замолчал ради него.

Поэт сел возле печи. Из угла бросили:

— Опять будешь нарушать наш сон, поэт?

Несколько человек засмеялись. С другого конца трактира донёсся голос:

— Оставьте человека. Он хотя бы не молчит.

Кто-то усмехнулся, но уже тише. Молодой, слегка пьяный моряк поднял стакан.

— Говори, поэт. Если уж ничего другого не остаётся, твои слова дешевле нашей водки.

Поэт перевёл взгляд на первый стол.

— Если то, что вы слышите, нарушает ваш сон, значит, этот сон никогда не был спокойным.

И начал читать.

Голос звучал тихо и ровно. Так говорит человек, слишком долго смотревший на чужую боль. Его стихи были о тех, кто молча нёс свою жизнь, пока боль не стала привычкой, а терпение не стало второй природой.О людях, настолько привыкших к унижению, что однажды они перестают называть его унижением.

В трактире стало тише.

Поэт не обвинял никого поимённо. Он говорил о том, что заставляет человека забыть собственную цену.

— У человека можно отнять хлеб. Можно отнять крышу над головой и последнюю монету в кармане. Можно пережить голод и холод. Но страшнее всего, когда человека убеждают, что он больше не вправе требовать принадлежащего ему. Когда его приучают молчать.

Кто-то за столом тихо произнёс:

— Тише…

Не от несогласия. Просто понял.

У двери стояли двое мужчин в тёмных пальто. Они не пили, не разговаривали только слушали.

Первым их заметил хозяин трактира. Он ничего не сказал, лишь опустил глаза и снова принялся вытирать кружку, которую уже давно держал в руках. Когда-то из-за одного неосторожного слова он на несколько месяцев лишился права держать трактир. С тех пор слишком хорошо знал цену молчанию.

Краска стояла в стороне. Она почти перестала слышать слова поэта. Взгляд не отрывался от двух людей у двери, а тревога медленно росла. Больше всего её пугала мысль о том, что с ним может что-то случиться.

Поэт закончил стихотворение. На мгновение трактир замер.

Из глубины зала донёсся удар стакана о старое, покрытое пятнами зеркало. Стекло треснуло, и отражение распалось.

Это был портовый рабочий, много лет носивший повязку на левой руке — той самой, которую так и не удалось вылечить. Один сын ушёл в шахту, другой за море. Видел он их теперь только на фотографиях. Руки знали больше тяжести, чем покоя, а лицо состарилось раньше времени.

Он не поднялся.

Только посмотрел на поэта и хрипло произнёс:

— Правда!

Одно-единственное слово. Но в трактире, где годами глотали вместе с хлебом и унижение, оно прозвучало голосом всех, кто слишком долго молчал.

Когда они вернулись в комнату под крышей старого дома, снег снова падал.

Всё осталось прежним: половина хлеба на столе, погасшая свеча, листы бумаги возле чернильницы. Только воздух казался другим. Может быть, от холода, пробравшегося через старые окна. А может, от усталости, которую они принесли с собой.

Краска подошла к столу и аккуратно собрала разбросанные листы. На них были его стихи.

— Ты знаешь, что они не остановятся.

Поэт сел за стол.

— Знаю.

— И всё равно будешь писать?

— Пока есть те, кто молчит вместо меня, буду.

Она подошла ближе, взяла его руку и положила себе на живот. Поэт замер. В её глазах был страх.

— Не бойся, — тихо сказал он.

Но оба понимали: эти слова ничего не меняли.

Краска опустила его руку и отошла к окну. Перед ним лежала бумага. Выведенные строки вдруг показались чужими. Впервые за этот вечер пришла мысль: может быть, стоит остановиться. Не ради себя. Ради неё. Она не просила его остаться. И именно поэтому было тяжелее. Если бы попросила, он, возможно, уступил бы. Но она всё знала и всё равно молчала. Долго сидел неподвижно. Потом снова взял перо.

— Я должен закончить это.

— Ты должен писать и при этом забываешь, что тебе нужно есть.

Взгляд упал на кусок хлеба.

— Я не забыл.

— Забыл. Просто тебе кажется, что твои слова важнее хлеба.

В её голосе не было упрёка. Так говорит человек, который повторял одно и то же слишком много раз.

— А ты всегда выбираешь хлеб вместо слов?

— Нет. Просто знаю: человек без хлеба однажды теряет и силы говорить.

Она подошла к столу, разделила кусок хлеба и одну половину положила перед ним. Он посмотрел на свой кусок, потом на тот, что должен был остаться на завтра и послезавтра. Отломил часть и протянул ей.

— И ты тоже забываешь есть.

Краска пожала плечами.

— Я просто лучше умею притворяться.

Впервые за этот день на их лицах появилась улыбка.

Краска села у окна. Больше она его не прерывала. За стеклом ветер бился в раму, а далеко, со стороны реки, доносился гудок корабля. Город готовился к новому утру. Первые рабочие скоро выйдут к порту по заснеженным улицам. Торговцы откроют двери лавок. Всё будет выглядеть так же, как и всегда.

И тогда тишину разорвал удар в дверь.

Не стук.Удар. Следом — второй. Старая дверь задрожала в раме.

— Открывайте!

Жильцы соседних комнат проснулись от шума. В коридоре послышались шаги и приглушённые голоса. Поэт поднялся. Краска посмотрела на него.

На этот раз слова были не нужны. Третий удар сорвал медный замок.

Дверь распахнулась. В комнату вошли люди в тёмных пальто. Снег таял на их сапогах, оставляя следы на деревянном полу.

Они не смотрели вокруг как гости. Они пришли сюда, уже зная зачем. Один из них подошёл к столу и перевернул бумаги.

— Это что?

Ответа не последовало.

Человек взял один лист и прочитал несколько строк. Лицо осталось неподвижным.

— Всё это написал ты?

— Я.

Он посмотрел на поэта.

— Хорошо.

Другой перебирал книги на полке. Третий открыл ящик стола. Несколько писем, рисунки, страницы, исписанные рукой.

Этого было достаточно.

— Вы оба пойдёте с нами.

Поэт сделал шаг вперёд.

— Почему она?

Человек с бумагами посмотрел на Краску.

— Потому.

— Она ничего не сделала.

— Вы оба пойдёте.

Их вывели в коридор. Жильцы выглядывали из-за приоткрытых дверей. Никто не говорил. Никто не решался.

Снаружи снег падал на ступени и улицу. Город медленно просыпался.

Коридоры следственного отделения были узкими и сырыми. За одной из закрытых дверей кто-то кашлял. Где-то дальше звучали голоса, но слов нельзя было разобрать. В этом здании всё казалось далёким даже человеческий голос.

Поэта отвели в одну из комнат.

На столе горела лампа с зелёным абажуром. В её круге света оставались только папка, чернильница и руки следователя, медленно перелистывавшего бумаги.

Сначала он не произносил ни слова. Страница за страницей проходили перед ним. Наконец взгляд поднялся. Ящик стола открылся. На свет появился пистолет.

Металл коротко блеснул под зелёной лампой. Оружие легло на стол.

— Многие приходили сюда смелыми, а уходили отсюда молча. Иногда даже просили пощады.

Поэт взглянул на пистолет.

Страх на мгновение коснулся его, не перед будущим, а перед тем, что уже видел в глазах других. Тот самый страх, который заставлял многих опускать взгляд. Но взгляд он не опустил.

— Стреляйте.

Следователь некоторое время смотрел на него.

— Вы думаете, всё заканчивается одним словом?

— Нет.

— Тогда чем?

Взгляд снова остановился на пистолете.

— Вы привыкли заканчивать всё. Свинцом. Запретами. Иногда через тех, кто человеку ближе всего. Но то, что остаётся в людях, исчезает не так легко.

Следователь усмехнулся коротко и без радости.

— Думаешь, твои стихи что-то изменят? Эх, творцы, творцы…

— Может быть, и нет. Но останется след того, что мы существовали. И вы тоже останетесь в нём.

Несколько мгновений следователь молчал.

— Всё одно и то же. Вы всегда думаете, что отличаетесь от других.

Поэт ничего не ответил.

Эта тишина раздражала сильнее любых слов. Следователь сделал шаг вперёд.

Один удар разрушил неподвижность комнаты.

Поэт упал.

Ярость, которую уже невозможно было остановить, взяла верх. Удары продолжались, пока следователь сам не остановился.

В комнате снова стало тихо.

Только где-то за стеной вода падала в металлическую посуду.

Человек у стола медленно опустил руку. Посмотрел на лежавшего перед ним поэта так, будто видел не человека, а ещё один лист из папки.

Повернулся к двери.

— Стража!

Дверь открылась. Вошли двое мужчин.

Поэт ничего не сказал. Его подняли с пола и вывели из комнаты. В коридоре его взгляд случайно остановился на стене. Там была длинная, почти незаметная трещина. Она тянулась от пола к потолку. Несколько мгновений он смотрел на неё. Сам не знал почему. Может быть, потому что в этой трещине было что-то знакомое. Даже у стен были свои раны.

Краску отвели в другую комнату.

Она была меньше той, где держали поэта. Вместо зелёной лампы под потолком качалась обычная красноватая. Её слабый свет дрожал каждый раз, когда открывалась дверь.

На столе лежала папка.

Напротив неё сидел человек, ожидавший её. Моложе первого следователя, аккуратно одетый, с ровным голосом. Не похожий на того, кому доставляет удовольствие чужое несчастье. Скорее — на человека, который давно перестал задавать себе вопросы.

— Ты живёшь с поэтом.

— Да.

— И, конечно, разделяешь его взгляды.

Краска промолчала.

Из папки появился рисунок.

На нём был уличный ребёнок, худой, замёрзший, с протянутой к прохожим рукой.

— Это нарисовала ты?

— Да.

— Ты знаешь этого ребёнка?

— Нет.

— И всё же нарисовала?

Краска посмотрела на него.

— Я знала его жизнь.

Рисунок лёг обратно на стол.

— Вы, художники, считаете, что имеете право показывать то, чего другие не хотят видеть.

— Если что-то существует, оно не исчезает только потому, что мы закрываем глаза.

Несколько мгновений он смотрел на неё.

— Человек может многое потерять из-за нескольких слов. Возможно, однажды это поймёте и ты, и поэт.

— А вы думаете, что поэтому мы перестанем говорить?

— Люди перестают, когда узнают цену.

Впервые её взгляд задержался на нём дольше обычного.

— А вы? Когда вы перестали?

Вопрос остался без ответа.

Он отвернулся и подошёл к окну.

— Художники всегда верят, что после них что-то остаётся.

Краска опустила глаза.

Папка. Рисунки. Лица тех, кого она пыталась сохранить.

— Может быть.

Небольшая пауза.

— То, что человек однажды увидел, не так легко стереть.

Он посмотрел на неё лишь мельком и вышел.

Время в этом здании текло иначе. Время здесь измеряли не часами, а шагами в коридоре и дверями, открывавшимися без предупреждения. Когда дверь открылась снова, следователь вошёл не один. С ним были другие. Краска сразу всё поняла. Вопросы о рисунках закончились. Разговор тоже. Осталась только сила.

Она сидела одна на полу комнаты для допросов. Время будто остановилось. Она долго не двигалась. Одежда была порвана. На столе всё ещё лежала папка с её рисунками. Красноватый свет падал на неё так же, как раньше. Руки, когда-то державшие кисть, лежали на коленях неподвижно. Смотрела на эти руки, которыми пыталась сохранить лица забытых. Она знала, что хотели у неё отнять. Не рисунки. Не воспоминания.

То, что принадлежит человеку только ему самому. Но увиденное однажды уже нельзя стереть. Когда дверь открыли, никто ничего не сказал. Ни приговора. Ни объяснений.

Только жест в сторону выхода. Словно ничего не произошло. На улице жил обычный день. Город продолжал своё движение. Прохожие несли сумки и свёртки, кто-то очищал снег перед лавкой, кто-то звал извозчика. Всё осталось прежним. Кроме неё. К реке она пошла почти не осознавая зачем. Может быть, потому, что вода всегда уносила то, чему люди не находили слов. Через несколько шагов заметила: одна нога ступает по снегу иначе. Остановилась. На одной ноге не было чулка. Когда он исчез, Краска даже не заметила. Может быть, остался там — на полу комнаты, где остались её рисунки.

Мелочь. Почти ничто. Но именно такие мелочи иногда остаются в памяти яснее больших событий. Она продолжила путь. Вскоре дошла до моста и остановилась у холодных перил.

Река несла вниз по течению чёрное начало ночи.

Глядя в глубину, Краске казалось, будто вода течёт не только под ней, но и сквозь неё, унося то, чем она когда-то считала себя. Долго стояла, не зная, где заканчивается боль и начинается пустота. Губы едва заметно дрогнули.

— Прости.

Слово исчезло над водой.

Поэта отпустили спустя три месяца. Вышел он с отросшей бородой, растрёпанными волосами и лицом, на котором остался след всего пережитого. Первым делом вернулся в комнату под крышей старого здания. Дверь открылась. Всё было прежним. Та же комната.
Тот же стол. Только Краски не было. На лестнице встретилась старая соседка. Она долго всматривалась в него, прежде чем узнала человека, которого когда-то увели.

— Вы вернулись.

Поэт кивнул.

— Краска? Вы видели её?

Женщина опустила взгляд.

— Нет. С тех пор как вас забрали, я её не видела.

Больше он ничего не спросил. Спустился вниз и вышел на улицу. Дорога привела его к порту. В «Последней пристани» всё осталось прежним: столы, печь у стены, разбитое зеркало, те, кто приходил сюда на несколько часов забыть о том, что ждало за дверью.

Он сел за тот же стол, у которого когда-то говорил. Хозяин поставил перед ним стакан водки.

— Я не заказывал.

— Знаю.

Глоток обжёг горло меньше, чем грудь.

Через несколько минут к столу подошёл человек в грязном, помятом служебном пальто. Ни погон, ни знаков чина уже не было. Только следы на ткани напоминали о том, кем он когда-то был.

— Ты меня не знаешь.

Поэт покачал головой.

— Но я знаю тебя. Я был там.

Взгляд поднялся.

— Где?

Незнакомец сел.

— В том здании. Я был служащим. Думал, что смогу остаться человеком там, где человеку уже не оставляли места.

Он посмотрел на свои руки.

— Я думал, существуют границы. Ошибался.

Поэт слушал.

— Когда вас привели, я верил, что всё закончится допросом. Когда понял, что происходит на самом деле, было уже поздно.

Короткая усмешка без радости.

— Я попытался возразить. За такие слова приходится дорого платить.

Поэт не отвёл взгляда.
— Её отпустили раньше тебя.

Он взял стакан, но не поднёс его к губам. Несколько мгновений он молчал.
— Её нашли в реке.

В трактире всё остановилось. Только дрова потрескивали в печи. Поэт сидел неподвижно.

Перед глазами больше не было ни стола, ни людей вокруг. Только маленькая комната под крышей старого дома. Снег на стекле. Краска, подошедшая к нему, взявшая его руку и молча положившая её себе на живот. Этот миг оказался сильнее всего, что произошло после.

Человек напротив всё ещё говорил, но поэт больше не слушал.

— Если бы тогда вы промолчали… всё было бы иначе. У меня осталась бы моя служба.

Слова доносились до него словно издалека. Шум трактира, ветер за окном, шаги вокруг — всё отдалилось, будто осталось где-то далеко.

Медленно поднялся из-за стола и подошёл к старому, потрескавшемуся зеркалу на стене.

И начал говорить стихи.

 

Ивица Трајковић Вук – Последње пристаниште

Снег је те зиме дошао пре времена. Најпре је неколико дана тихо падао над реком и пристаништем, хватајући се за бродске конопце, рамена лучких радника и црне кровове старих кућа. А онда је једне ноћи затрпао град тако да се ујутру чинило као да је неко покушао да сакрије његово лице. Из влажних соба људи су излазили оборених глава и журили тамо где их је чекао исти онај дан као и јуче. Свако је носио своју глад, свој дуг и своју несрећу. Град је живео у немом ишчекивању.
На обали, међу складиштима и старим радничким баракама, под самим кровом оронуле зграде, живели су песник и Краска.
Соба је била мала и хладна. Зими су зидови ширили влагу, а када би са реке навалио ветар, стара даска у прозорском оквиру дрхтала је као вилица на мразу.
На столу су стајали мастило, неколико пожутелих листова папира и комад хлеба који је требао да потраје још два дана.
Краска је седела крај прозора, умотана у стари шал и гледала како снег прекрива улицу.
— Град личи на гробље — рекла је.
Песник је подигао поглед с папира.
— Гробља су спокојна.
Некада су веровали да стихови могу променити свет. Касније су схватили да човеку који ујутру не зна хоће ли увече имати шта да једе, није до песме.
Ипак, песник је настављао писати. Не о властодршцима и њиховим победама, не о онима чија су имена свакодневно испуњавала новине.
Писао је о лучком раднику који је кашљао у рукав да други не би видели крв; о жени која је читав дан прала туђе рубље, а увече говорила деци да није гладна; о дечацима који су, уместо школске клупе, упознали тежину лучког терета. О онима који су живели од једног јутра до другог.
— Хоћеш ли и вечерас ићи у „Последње пристаниште”?— упита Краска.
Песник спусти перо.
— Хоћу.
— Тамо те чекају они људи.
Настала је кратка тишина.
— Људи? — тихо је изустио он. — Да ли их још увек називамо људима?
Њихови погледи су се срели али Краска није ништа одговорила.

Крчма „Последње пристаниште” налазила се недалеко од луке, између старих складишта и улице којом су сваког јутра пролазили људи са теретом на раменима.
Споља ничим није привлачило пажњу. Прозори су били замагљени паром и димом, врата изгребана безбројним рукама а изнад улаза је висила табла с називом са које су киша и снег готово избрисали слова. Али људи су ипак долазили.
Не због пића, ни вино ни ракија нису били бољи него на другим местима а стара пећ уз зид више је димила него што је грејала. Овде се бар на неколико сати могло оставити по страни оно што су годинама носили у себи. Ко није имао да плати, могао је да узме на вересију; дуг се овде није бележио мастилом, већ памћењем.
Мокри капути остајали су код врата, али оно што су годинама носили у себи није се могло свући заједно с њима. За столовима су седели лучки радници са рукама испуцалим од мраза, конопаца и тешког рада. Њихова леђа су боље познавала терет него одмор а њихова имена била су позната само њиховим породицама.
Поред њих, морнари који су се враћали из далеких лука иако многи више нису имали куда да се врате. Једни су ћутали целе вечери, други су годинама причали исте приче, као да би се од тога нешто могло променити.
За једним столом седела је удовица лучког радника. Њене две кћери су од малих ногу служиле по туђим кућама. Муж јој је погинуо на пристаништу једне зимске ноћи када је пукао механизам за подизање терета. Рекли су да је сам крив. Власник није исплатио ни једну једину пару накнаде. Записник је саставио човек који је унапред знао шта мора да напише. Од тада је сваке вечери седела обухвативши длановима чашу врелог чаја и гледала у ватру у пећи, као да у њој још увек тражи лице онога ко се никада више неће вратити.
У углу је седео старац, некада човек који је управљао бродовима по реци. Сада је помагао другима иако ни самом њему много тога није било довољно. Лице му је било избраздано борама као стара бродска палуба. Ретко су га питали нешто али су га увек слушали.
За суседним столом седела је жена у хаљини сувише танкој за зимску ноћ. Око врата је носила јефтину бижутерију а на лицу превише шминке. Град ју је знао по надимку; право име готово да је било заборављено. Нико није питао како је стигла до таквог живота.
Врата се нагло разјапише, а са завејаног пута унутра се увуче хладан дах зиме. У његовој пратњи појавише се песник и Краска. Песник се готово није разликовао од оних који су већ седели унутра. Стари капут, изношене чизме, исти умор у очима. Али ако су други долазили овде да на кратко забораве, он је долазио да памти.
Разговори нису одмах утихнули. Није био толико важан човек да би цела крчма заћутала због њега.
Седоше крај пећи. Из угла се зачу:
— Опет ћеш да нам нарушаваш сан, песниче?
Неколико људи се насмеја. Са другог краја крчме допре глас:
— Оставите човека. Он бар не ћути.
Неко се подсмехну, али већ тише. Млад, припит морнар подиже чашу.
— Говори, песниче. Ако нам већ ништа друго није остало, твоје речи су јефтиније од наше ракије.
Песник погледа ка првом столу.
— Ако оно што чујете нарушава ваш сан онда тај сан никада није био миран.
И поче с казивањем стихова. Глас му је био тих и равномеран — такав је глас човека који је предуго гледао туђу бол.
Његови стихови били су о онима који су ћутке носили свој живот, све док бол није постала навика, а трпљење друга природа. О људима који су се толико навикли на понижење да су једнога дана престали да га називају понижењем.
У крчми је постало тише.
Песник није никога прозивао именом. Говорио је о ономе што човека може натерати да заборави сопствену вредност.
У крчми постаде тише.
Песник никога није оптуживао по имену. Говорио је о ономе што човека тера да заборави сопствену вредност.
— Човеку се може узети хлеб. Може му се узети кров над главом и последњи новчић из џепа. Могу се преживети глад и хладноћа. Но, најстрашније је када човека убеде да више нема право да тражи оно што му припада. Када га навикну да ћути.
Неко за столом тихо прошапута:
— Тише…
Не из неслагања. Само зато што је разумео.
Код врата су стајале две прилике у тамним капутима. Нису пили, нису разговарали, само су слушали.
Први их је приметио газда крчме. Ништа није рекао, само је оборио поглед и поново почео да брише чашу коју је већ био обрисао. Некада је због једне непромишљене речи на неколико месеци изгубио право да држи крчму. Од тада је сувише добро знао цену слободног гласа.
Краска је стајала по страни, готово да више није чула песникове речи. Поглед јој се није одвајао од двојице људи код врата, а немир је полако растао. Бојала се за њега.
Песник заврши песму. На тренутак крчма занеме.
Из дубине сале зачу се ударац чаше о старо, флекама прекривено огледало.
Стакло напрсну а дотадашњи одраз се распаде. Био је то лучки радник који је годинама носио завој на левој руци, оној истој коју никада није успео да излечи. Имао је два сина. Један је отишао у рудник далеко од родног краја, други преко мора. Сада их је виђао само на фотографијама. Руке су му познавале више терета него одмора а лице је остарело пре времена. Није устао. Само је погледао песника и промукло изговорио:
— Истина!
Једну једину реч али у крчми у којој су годинама заједно са хлебом гутали и понижење, она је зазвучала гласом свих оних који су сувише дуго ћутали.

Када су се вратили у собу под кровом старе зграде, снег је поново почео да пада. Све је остало исто: пола хлеба на столу, угашена свећа, листови папира поред мастионице.
Само је ваздух деловао другачије. Можда због хладноће која се пробијала кроз старе прозоре. А можда због умора који су донели са собом. Краска приђе столу и пажљиво сакупи разбацане листове. На њима су били његови стихови.
— Знаш да се они неће зауставити.
Песник седе за сто.
— Знам.
— И ипак ћеш наставити да пишеш?
— Док год има оних који ћуте уместо мене, хоћу.
Пришла је ближе, узела његову руку и положила је на свој стомак. Песник се укочи. У њеним очима видео је страх.
— Не бој се — тихо је рекао.
Али обоје су знали: те речи ништа нису мењале. Краска му пусти руку и врати се до прозора.
Пред њим је лежао папир. Исписани редови одједном су му се учинили туђим. Први пут те вечери јавила се мисао: можда треба престати. Не због себе. Због ње. Она га није молила да остане. И управо зато је било теже. Да га је замолила, можда би попустио. Али она је све знала и ипак ћутала. Дуго је седео непомично. А онда поново узе перо.
— Морам ово да завршим.
— Мораш да пишеш, а притом заборављаш да мораш да једеш.
Поглед му паде на комад хлеба.
— Нисам заборавио.
— Јеси. Само ти се чини да су твоје речи важније од хлеба.
У њеном гласу није било прекора. Тако говори човек који је исто понављао превише пута.
— А ти увек бираш хлеб уместо речи?
— Не. Само знам да човек без хлеба једног дана изгуби и снагу да говори.
Пришла је столу, поделила комад хлеба и једну половину ставила пред њега.
Погледао је свој комад, а затим онај који је требало да остане за сутра и прекосутра.
Откинуо је део од свог и пружио јој.
— И ти заборављаш да једеш.
Краска слегну раменима.
— Ја само боље умем да се претварам.
Први пут тог дана се насмејаше.
Краска седе крај прозора. Више га није прекидала. Иза стакла ветар је ударао у оквир а далеко, са стране реке, допирао је звиждук брода. Град се припремао за ново јутро.
Први радници ће ускоро кренути ка луци оснеженим улицама. Трговци ће отворити врата својих радњи. Све ће изгледати исто као и увек.
А онда је тишину прекинуо ударац у врата. Не куцање. Ударац. За њим други. Стара врата задрхташе у оквиру.
— Отварај!
Станари суседних соба пробудили су се од буке. У ходнику се зачуше кораци и пригушени гласови. Песник устаде. Краска га погледа. Овога пута речи нису биле потребне. Трећи ударац откиде месингану браву. Врата се отворише. У собу уђоше људи у тамним капутима. Снег се топио са њихових чизама остављајући трагове по дрвеном поду. Нису гледали око себе као гости. Знали су добро зашто су дошли. Један од њих приђе столу и преврну папире.
— Шта је ово?
Одговора није било. Човек узе један лист и прочита неколико редова. Лице му остаде непомично.

— Ви сте све ово написали?
— Ја — одговори песник.
— Добро.

Други је пребирао књиге на полици. Трећи отвори фиоку стола. Неколико писама, цртежи, странице исписане руком. Било је довољно.
— Обоје идете са нама.
Песник направи корак напред.
— Зашто она?
Човек са папирима погледа Краску.
— Зато.
— Она ништа није урадила.
— Идете обоје.
Извели су их у ходник. Станари су вирили иза полуотворених врата. Нико није говорио. Нико се није усуђивао. Напољу је снег падао гутајући обрисе улице. Град се полако будио.

Ходници истражног одељења били су уски и влажни. Иза једних затворених врата неко је кашљао. Негде даље допирали су гласови, али речи није било могуће разазнати.
У овој згради све је изгледало удаљено чак и људски глас. Песника су одвели у једну од соба. На столу је горела лампа са зеленим абажуром. У њеном кругу светлости остали су само фасцикла, мастионица и руке истражитеља који је полако прелиставао папире.
Није говорио. Страница за страницом је пролазила кроз његове руке. Најзад је подигао поглед и полако отворио фиоку стола и из ње извадио пиштољ.
Метал је кратко бљеснуо под зеленом светлошћу лампе.
— Многи су овде долазили храбри а одавде одлазили ћутећи или чак молећи за милост.
Песник погледа у пиштољ. Страх га на тренутак дотаче, не пред оним што ће доћи већ пред оним што је већ видео у очима других. Онај исти страх који је многе терао да оборе поглед. Он га ипак није оборио.
— Пуцајте.
Истражитељ га је неко време посматрао.
— Мислиш да се све решава и завршава речју?
— Не.
— А онда чиме?
Поглед му поново паде на пиштољ.
— Ви сте навикли да све завршавате. Оловом. Цензурама. Понекад преко оних који су човеку најближи. Заборављате да оно што остане у људима не нестаје тако лако.
Истражитељ се кратко насмеши, без икакве радости.
— Мислиш да ће твоје писање нешто променити?
— Можда и неће. Али остаће траг да смо постојали. И ви ћете остати у њему.
Неколико тренутака истражитељ је ћутао.
— Све је увек исто. Ви уметници увек мислите да се разликујете од других.
Песник није одговорио. Та тишина је раздраживала више од било које речи.
Истражитељ устаде и направи корак према њему. Један ударац разби тишину собе.
Песник паде. Бес који више није било могуће зауставити, преузе власт. Ударци су се настављали све док се сам истражитељ није зауставио.
У соби поново завлада тишина. Само је негде иза зида вода капала у металну посуду.
Истражитељ је стајао над њим, тешко дишући. Бес је полако уступио место мучном миру. Погледао је песника на поду као да пред собом није видео човека већ још један лист из фасцикле. Окренуо се према вратима.

— Стража!
Врата се отворише, уђоше двојица униформисаних мушкараца. Песник није ништа причао. Подигли су га и изнели. У ходнику му се поглед случајно заустави на зиду.
Тамо је била пукотина, дугачка, протезала се од пода до плафона. Неколико тренутака је гледао у њу, ни сам не знајући зашто. Можда зато што је у тој пукотини било нечег познатог. Чак су и зидови имали своје ране.

Краску су одвели у другу собу. Била је мања од оне у којој су држали песника.
Уместо зелене лампе са плафона је висила обична, црвенкаста сијалица. Њена слаба светлост затреперила би сваки пут када би се врата отворила. На столу је лежала фасцикла. Насупрот њој седео је човек који ју је чекао. Био је млађи од првог истражитеља, уредно обучен, равног гласа. Није личио на човека коме причињава задовољство туђа несрећа. Пре на човека који је одавно престао да себи поставља питања.
— Живиш са песником.
— Да.
— И, наравно, делиш његове погледе.
Краска је ћутала.
Из фасцикле извади један цртеж. На њему је било дете, мршаво, промрзло, како са испруженом руком према пролазницима проси.
— Ти си ово нацртала?
— Да.
— Познајеш то дете?
— Не.
— А ипак си га нацртала?
Краска га погледа.
— Познајем његов живот.
— Ви уметници мислите да имате право да показујете све оно што видите.
— Ако нешто постоји, не нестаје само зато што затворимо очи.
Неколико тренутака ју је посматрао.
— Човек може много да изгуби због неколико речи. То ћете разумети и ти и песник.
— А ви мислите да ћемо због тога престати да говоримо?
— Људи престану када плате цену.
Први пут њен поглед задржао се на њему дуже него обично.
— А ви? Када сте ви престали?
Питање је остало без одговора.
Окренуо се и пришао прозору.
— Уметници увек верују да после њих нешто остаје.
Краска спусти поглед на фасциклу. Цртежи. Лица оних које је покушавала да сачува.
— Оно што је човек једном видео није тако лако избрисати.
Погледао ју је само на тренутак и изашао.
Време у овој згради текло је другачије. Не по сату већ по корацима у ходнику и вратима која су се отварала без упозорења.
Када су се врата поново отворила, истражитељ није ушао сам. Са њим су били и други.
Одмах је све разумела. Питања о цртежима су завршена, разговор такође. Остала је само сила.

Седела је сама на поду собе за саслушање. Дуго се није померала. Одећа јој је била поцепана. На столу је и даље лежала фасцикла са њеним цртежима. Црвенкаста светлост падала је на њу исто као и раније. Руке, које су некада држале сликарску четкицу, лежале су непомично у њеном крилу. Гледала је те руке којима је покушавала да сачува лица заборављених. Знала је шта су хтели да јој одузму. Не цртеже, не сећања већ оно што човеку припада само њему самом. Али оно што је једном виђено више се не може избрисати. Када су врата отворила, нико ништа није рекао. Ни пресуду, ни објашњење. Само покрет руком према излазу. Као да се ништа није догодило. На улици је живео обичан дан, град је настављао своје кретање. Пролазници су носили торбе и завежљаје, неко је чистио снег испред радње, неко је дозивао кочијаша. Све је остало исто. Осим ње.
Према реци је кренула готово не схватајући зашто. Можда зато што је вода увек односила оно чему људи нису налазили речи. После неколико корака осетила је да јој једна нога другачије гази по снегу. Застала је. Није имала једну чарапу. Када је нестала, то није ни приметила. Можда је остала тамо на поду собе у којој су остали њени цртежи.
Ситница. Готово ништа но,управо такве ситнице понекад остану у сећању јасније од великих догађаја.
Наставила је пут и убрзо стигла до моста где се зауставила поред хладне ограде. Река је низводно носила црни почетак ноћи. Гледајући у дубину, чинило јој се као да вода не тече само испод ње већ и кроз њу односећи оно што је некада сматрала собом.
Дуго је стајала не знајући где се завршава бол, а где почиње празнина. Усне јој једва приметно задрхташе.
— Опрости — прошапта.
Реч је нестала над водом.

Песника су пустили после три месеца. Изашао је са нараслом брадом, разбарушеном косом и лицем на коме је остао траг свега што је преживео. Прво се вратио у собу под кровом старе зграде. Врата се отворише. Све је било исто. Иста соба, исти сто, само Краске није било. На степеништу је срео стару комшиницу. Дуго га је посматрала пре него што је препознала човека кога су некада одвели.
— Вратили сте се.
Песник климну главом.
— Краска? Да ли сте је видели?
Жена обори поглед.
— Не. Откако су вас одвели, нисам је видела.
Више ништа није питао. Сишао је доле и изашао на улицу. Пут га је одвео до луке.
У „Последњем пристаништу” су га дочекали исти столови, пећ уза зид, разбијено огледало и они који су овде долазили на неколико сати да забораве оно што их је чекало иза врата.
Сео је за сто за којим је некада говорио. Газда је пред њега ставио чашу ракије.
— Нисам наручио.
— Знам.
Гутљај му је мање опекао грло него груди. После неколико минута столу је пришао човек у прљавом, изгужваном службеном капуту на ком више није било ни еполета, ни чина.
Само су трагови на тканини подсећали на оно што је некада било део њега.
— Не познајеш ме.
Песник одмахну главом.
— Али ја познајем тебе. Био сам тамо.
Поглед му се подиже.
— Где?
Незнанац седе.
— У оној згради. Био сам службеник. Мислио сам да ћу тамо моћи да останем човек на месту где човеку више није било остављено место. Мислио сам да постоје границе. Преварио сам се.
Песник је слушао.
— Када су вас довели, веровао сам да ће се све завршити испитивањем. Када сам схватио шта се заиста дешава, већ је било касно.
Насмејао се кратко, без радости.
— Покушао сам да се успротивим. Такве речи се скупо плаћају.
Песник није скренуо поглед.
— Њу су пустили пре тебе.
Човек узе чашу, али је не принесе уснама. Неколико тренутака је ћутао.
— Нашли су је у реци.
У крчми све застаде. Само су дрва пуцкетала у пећи. Песник је седео непомично.
Пред очима више није било ни стола, ни људи око њега. Само мала соба под кровом старе зграде. Снег на стаклу. Краска која му је пришла, узела његову руку и ћутке је положила на свој стомак. Тај тренутак показао се јачим од свега што се после догодило.
Човек преко пута је још говорио али песник више није слушао.
— Да сте тада ћутали… све би било другачије. Мени би остала моја служба…
Речи су допирале до њега као из велике даљине. Бука крчме, ветар иза прозора, кораци око њега, све се удаљило.
Полако је устао од стола и пришао старом, напуклом огледалу на зиду.
И почео казивати стихове.

Са руског језика на српски превео и књижевно адаптирао: Ивица Трајковић Вук

 

Povezane vijesti

Semezdin Mehmedinović objavljuje ‘Tuzlanske stenograme’

Foto: PR Književnik Semezdin Mehmedinović uskoro objavljuje novu knjigu "Tuzlanski stenogrami", koja izlazi u ediciji Sandook. Djelo je nastalo tokom autorovog boravka i liječenja u...

„ŠA fest“ 2026 – Kad se umjetnost, prijateljstvo i sloboda sretnu u istom gradu

  „ŠA fest“ od 29. jula do 1.avgusta u Prijedor donosi bogat umjetnički, kulturni, zabavni i edukativni program uz 85% besplatnih sadržaja Prijedor se i ovog...

Popular Articles